Главная страница

Архиповой Даши ученицы 11б руководитель Попова Екатерина Павловна Tambov 2011 5 класс

Скачать 493.09 Kb.
Название Архиповой Даши ученицы 11б руководитель Попова Екатерина Павловна Tambov 2011 5 класс
страница 3/4
Дата 06.03.2016
Размер 493.09 Kb.
Тип Документы
1   2   3   4

9 класс


The Raven

by Edgar Allan Poe

First Published in 1845

Once upon a midnight dreary, while I pondered, weak and weary,

Over many a quaint and curious volume of forgotten lore,

While I nodded, nearly napping, suddenly there came a tapping,

As if someone gently rapping, rapping at my chamber door.

“ ‘Tis some visitor,” I muttered, “tapping at my chamber door;

Only this and nothing more”.
Ah, distinctly I remember, it was in the bleak December,

And each separate dying ember wrought its ghost upon the floor.

Eagerly I wished the ‘morrow; vainly I had sought to borrow

From my books surcease of sorrow, sorrow for the lost Lenore,

For the rare and radiant maiden whom the angels name Lenore,

Nameless here forevermore.
And the silken sad uncertain rustling of each purple curtain

Thrilled me, filled me with fantastic terrors never felt before;

So that now, to still the beating of my heart, I stood repeating,

“ ‘Tis some visitor entreating entrance at my chamber door,

Some late visitor entreating entrance at my chamber door.

This it is and nothing more.”
Presently my soul grew stronger; hesitating then no longer,

“Sir,” said I, “or madam, truly your forgiveness I implore;

But the fact is, I was napping, and so gently you came rapping,

And so faintly you came tapping, tapping at my chamber door,

That I scarce was sure I heard you.” Here I opened wide the door; -

Darkness there and nothing more.
Deep into the darkness peering, long I stood there wondering, fearing,
Doubting, dreaming dreams no mortals ever dared to dream before;
But the silence was unbroken, and the darkness gave no token,
And the only word there spoken was the whispered word, “Lenore!”
This I whispered, and an echo murmured back the word, “Lenore!”
Merely this and nothing more.

Back into the chamber turning, all my soul within me burning,
Soon again I heard a tapping something louder than before.
”Surely,” said I, “surely, that is something at my window lattice;
Let me see then, what thereat is, and this mystery explore.
Let my heart be still a moment, and this mystery explore.
’Tis the wind and nothing more.”

Open here I flung the shutter, when, with many a flirt and flutter,
In there stepped a stately raven of the saintly days of yore.
Not the least obeisance made he; not a minute stopped or stayed he;
But, with mien of lord or lady, perched above my chamber door.
Perched upon a bust of Pallas just above my chamber door,
Perched, and sat, and nothing more.

Then this ebony bird beguiling my sad fancy into smiling,
By the grave and stern decorum of the countenance it wore,
”Though thy crest be shorn and shaven, thou,” I said, “art sure no craven,
Ghastly, grim, and ancient raven wandering from the nightly shore.
Tell me what thy lordly name is on the Night's Plutonian shore.”
Quoth the raven, “Nevermore.”

Much I marvelled this ungainly fowl to hear discourse so plainly,
Though its answer little meaning, little relevancy bore;
For we cannot help agreeing that no living human being
Ever yet was blessed with seeing bird above his chamber door,
Bird or beast above the sculptured bust above his chamber door,
With such name as “Nevermore.”

But the raven, sitting lonely on that placid bust, spoke only
That one word, as if his soul in that one word he did outpour.
Nothing further then he uttered; not a feather then he fluttered;
Till I scarcely more than muttered, “Other friends have flown before,
On the morrow he will leave me, as my hopes have flown before.”
Then the bird said, “Nevermore.”

Startled at the stillness broken by reply so aptly spoken,
”Doubtless,” said I, “what it utters is its only stock and store,
Caught from some unhappy master, whom unmerciful disaster
Followed fast and followed faster, till his songs one burden bore,
Till the dirges of his hope that melancholy burden bore
Of “Never-nevermore.”

But the raven still beguiling all my sad soul into smiling,
Straight I wheeled a cushioned seat in front of bird, and bust and door;
Then, upon the velvet sinking, I betook myself to linking
Fancy unto fancy, thinking what this ominous bird of yore -
What this grim, ungainly, ghastly, gaunt and ominous bird of yore
Meant in croaking “Nevermore.”

Thus I sat engaged in guessing, but no syllable expressing
To the fowl, whose fiery eyes now burned into my bosom's core;
This and more I sat divining, with my head at ease reclining
On the cushion's velvet lining that the lamplight gloated o'er,
But whose velvet violet lining with the lamplight gloating o'er
She shall press, ah, nevermore!

Then, methought, the air grew denser, perfumed from an unseen censer
Swung by seraphim whose footfalls tinkled on the tufted floor.
”Wretch,” I cried, “thy God hath lent thee - by these angels he hath sent thee
Respite - respite and nepenthe from thy memories of Lenore!
Quaff, oh quaff this kind nepenthe, and forget this lost Lenore!”
Quoth the raven, “Nevermore.”

”Prophet!” said I, “thing of evil - prophet still, if bird or devil!
Whether tempter sent, or whether tempest tossed thee here ashore,
Desolate, yet all undaunted, on this desert land enchanted -
On this home by horror haunted - tell me truly, I implore:
Is there - is there balm in Gilead? - tell me - tell me, I implore!”
Quoth the raven, “Nevermore.”

”Prophet!” said I, “thing of evil! - prophet still, if bird or devil!
By that heaven that bends above us - by that God we both adore -
Tell this soul with sorrow laden, if, within the distant Aidenn,
It shall clasp a sainted maiden whom the angels named Lenore -
Clasp a rare and radiant maiden, whom the angels named Lenore?”
Quoth the raven, “Nevermore.”

”Be that word our sign of parting, bird or fiend!” I shrieked, upstarting -
”Get thee back into the tempest and the Night's Plutonian shore!
Leave no black plume as a token of that lie thy soul spoken!
Leave my loneliness unbroken! - quit the bust above my door!
Take thy beak from out my heart, and take thy form from off my door!”
Quoth the raven, “Nevermore.”

And the raven, never flitting, still is sitting, still is sitting
On the pallid bust of Pallas just above my chamber door;
And his eyes have all the seeming of a demon's that is dreaming.
And the lamplight o'er him streaming throws his shadow on the floor;
And my soul from out that shadow that lies floating on the floor
Shall be lifted - nevermore!

Как-то в сумраке ночном, утомленный, за столом

Я причудливые книги и науку изучал.

Я уже дремал, как вдруг слышу в дверь какой-то стук.

Это был негромкий звук, будто кто-то постучал.

«Это, верно, посетитель в келью тихо постучал,

Лишь какой-то посетитель», - я спокойно размышлял.
Четко вспоминалось мне, это было в декабре.

От любви сожженной пепел на полу лежит.

Страстно следующего дня постоянно жаждал я,

Но отнюдь душа моя до сих пор болит.

Леонора, о тебе все душа болит,

Твое имя лишь в устах ангелов звучит.
Штора мрачная дрожала, все во мне затрепетало,

Никогда такого страха не посмел я ощутить.

Сердце судорожно билось, чтоб оно угомонилось,

В голове моей крутилось: «Это просто дверь открыть

Умоляет посетитель, просто в келью дверь открыть.

Только это может быть».
После же переживаний я без всяких колебаний

Вдруг промолвил: «Извините, но, когда я задремал,

То сквозь сон услышал вдруг в дверь какой-то легкий стук.

Это был негромкий звук – кто-то еле постучал

Так, что не был я уверен, будто кто-то постучал».

Распахнул я дверь, однако ничего не замечал.
В бездну тьмы взгляд погружая, страх холодный ощущая,

Сны я видел, чуждые смертному простому.

Но молчала тишина, непрерывная, она

Все ж разрушена была, разрядив истому.

«Леонора!» - прошептал я, разрядив истому,

И прислушивался жадно к имени такому.
В комнату зашел я вновь, душу обожгла мне кровь.

Снова я услышал лучше тот же самый легкий стук.

Долго думал я о том и промолвил вдруг потом:

«Это, верно, за окном раздается тихий звук;

Сердцу дай угомониться, очень странный тихий звук.

Это ветер вызывает фантастический испуг».
Я открыл свое окно. Так, должно быть, суждено,

Что вошел надменно статный ворон, друг минувших дней.

Он почтенно поклонился, а потом остановился,

Величаво взгромоздился прямо у двери моей.

Ворон сел на бюст Паллады прямо у двери моей.

Взгромоздился и уселся, как король всех королей.
Важной птица та была, и тем самым помогла

Мой печальный взгляд в улыбку строгим видом превратить.

Хоть вся грудь ее лоснится, но уверен я, кружиться

Может лишь в ночи та птица, и осмелюсь я спросить:

«Имя твоего владыки я осмелился спросить!»

Каркнул ворон: «Никогда». Что ж, такое может быть.
Я был сильно удивлен, чрезвычайно изумлен

Этим вороном неловким; но выходит, вот в чем дело:

Честь имел увидеть свет тех, кто тот пустой ответ,

Тот, в котором смысла нет, слышали, у них сидела

Птица важная, на бюсте прямо у двери сидела,

Слово «Никогда» твердила и с надменностью глядела.
Ворон все сидел, молчал, будто душу изливал,

Говоря одно лишь слово; я пробормотал тогда:

«Боже! Как я одинок! Вот настанет завтра срок,

Это дьявольский урок, и исчезнет навсегда,

Ворон мой, как все надежды улетели навсегда»…

Но сказал он: «Никогда».
Страх вселяла тишина, но разрушена она

Тем ответом. Одолела странных мыслей череда:

«От кого ты прилетел? Да, тяжел его удел,

Может, он осиротел, приключилась с ним беда,

Жизнь горька, и, несомненно, велика его беда

И твердит он: «Никогда».
Правильно я бюст поставил, бархатный тюфяк поправил.

Мой печальный взгляд в улыбку долго ворон превращал.

Долго думал я о ней, о сестре минувших дней,

В тихой комнате моей я о птице размышлял,

О зловещей, неуклюжей, мрачной птице размышлял

И в раздумье находился, что ответ тот означал.

Птице, чьи глаза пылали, прямо в сердце взгляд врезали,

Не промолвил я ни слова, но сидел и размышлял.

Все во мне засуетилось. Голова вдруг закружилась,

На подушку опустилась, что свет лампы пожирал.

«Но, увы, на ту подушку, что свет лампы пожирал,

Больше никогда не ляжет Леонора», - я вздыхал.
Что-то в воздухе манило, словно аромат кадила,

И какой-то звук шагов я внезапно уловил.

«Негодяй!» - Я не стерпел, - ты от Бога прилетел,

Для того ты здесь сидел, чтобы я ее забыл.

Каркни, чтобы Леонору навсегда я позабыл!»

Снова ворон «Никогда» так безжалостно твердил.
«Прочь! Нежданный посетитель! Кто? Коварный искуситель

Выпустил тебя на волю или с бурей прилетел?

Кто ты? Дьявол или птица, у которой грудь лоснится

И которая кружится в царстве тьмы? Давно хотел

Утешение найти я. Где оно? – я знать хотел».

Ворон каркал «Никогда» и с надменностью глядел.
«Прочь! Нежданный посетитель! Кто? Коварный искуситель

Выпустил тебя на волю? Но сперва хочу я знать,

Заклиная небесами, что склоняются над нами,

И великими богами, суждено ли мне обнять

Там святую Леонору, там, в раю, смогу ль обнять?»

Хриплым криком «Никогда» ворон каркнул мне опять.
«Прочь ты с бурей улетай! Царство тьмы не покидай,

Воплощение разлуки! – Я вскочил и закричал, -

Птица или дьявол, прочь! Больше лжи мне не пророчь!

Одиноким в эту ночь я остаться обещал.

Тень свою сними с двери - я один быть обещал!»

Хриплым криком «Никогда» снова ворон мне сказал.
Он ни разу не взлетел и на бюсте все сидел

Прямо у двери. Казалось, что прошли уже года.

Взгляд у ворона пылал, ужас в душу мне вселял.

Тени на пол свет бросал и струился, как вода,

Но тень ворона от света, что струился, как вода,

Не исчезнет никогда.

horizontal space

Not Waving but Drowning (by Stevie Smith)
Nobody heard him, the dead man,

But still he lay moaning:

I was much further out than you thought

And not waving but drowning.
Poor chap, he always loved larking

And now he’s dead

It must have been too cold for him his heart gave way,

They said.
Oh, no no no, it was too cold always

(Still the dead one lay moaning)

I was much too far out all my life

And not waving but drowning.
Не всплыл, а тонет
Он умирал, его никто не слышал,

Но до сих пор он стонет.

Я далеко был; думали все вы,

Что всплыл он, но он тонет.
Бедняга! Он всегда любил шутить.

Но мёртв сегодня он.

И холодно ему, из скованного сердца

Доносится последний стон.
О нет, нет, нет, здесь вечно холод был

(Утопленник всё стонет).

Всю жизнь я находился далеко…

А он не всплыл, он тонет.

Great Nights Returning (by Vernon Watkins)
Great nights returning, midnight’s constellations

Gather from groundfrost that unnatural brilliance.

Night now transfigures, walking in the starred ways,

Tears for the living.
Earth now takes back the secret of her changes.

All the wood’s dropped leaves listen to your footfall.

Night has no tears, no sound among the branches;

Stopped is the swift stream.
Spirits were joined when hazel leaves were falling.

Then the stream hurrying told of separation

This is the fires’ world, and the voice of Autumn

Stilled by the death-wand.
Under your heels the icy breath of Winter

Hardens all roots. The Leonids* are flying.

Now the crisp stars, the circle of beginning;

Death, birth, united.
Nothing declines here. Energy is fire-born.

Twigs catch like stars or serve for your divining.

Lean down and hear the subterranean water

Crossed by the quick dead.
Now the soul knows the fire that first composed it

Sinks not with time but is renewed hereafter.

Death cannot steal the light which love has kindled

Nor the years change it.
*Leonids: an annual meteor shower, which is seen around 16 November.
Возвращение домой. Ночь
Возвращение домой. Ночь. И лишь созвездия

В воздухе морозном странно так блестят.

Ночь гуляет по аллеям, звёздами усыпанным,

Плачет, оставляя капельки росы.
Спрятавшись под дымкой, подаренной ей ночью,

Спит земля, согретая листьями опавшими.

Ветви не дрожат, лишь поступь слышно осторожную,

Да бежит так шумно быстрая струя.
Две души едины были, когда листья падали,

Но струя поведала о разлуке их.

В этом мире осенью всё горит, и чувства, zvezdnoe_nebo

Но больным ударом смерть погасит всё.
Под ногами зимнее морозное дыхание

Всё покрыло льдом. Метеоритный дождь.

Звезды, как хрустальные, холодно мерцают.

Будто возродилось всё из ничего.
Не кончается ничто. Только возрождается.

Звёзды не сгорают, путаясь в ветвях.

И вода подземная – наклонись, послушай –

Только затихает и опять журчит.
А душа из пламени была сотворена,

Пламя то, сгорая, пышет вновь потом.

Ведь не может смерть украсть, и не могут годы

Свет, что был любовью навсегда зажжён.

Bitter Lemons (by Lawrence Durrell)
In an island of bitter lemons*

Where the moon’s cool fevers burn

From the dark globes of the fruit,
And the dry grass underfoot

Tortures memory and revises

Habits half a lifetime dead
Better leave the rest unsaid,

Beauty, darkness, vehemence

Let the old sea-nurses keep
Their memorials of sleep

And the Greek sea’s curly head

Keep its calms like tears unshed
Keep its calms like tears unshed.
*an island of bitter lemons: Cyprus at the period of agitation for Enosis.
Горькие лимоны
На острове горьких лимонов

Прохлада лучей от луны822

Невольно плоды освежает,

А солнце траву иссушает.

И вспомнить что-либо попытки

Приносят лишь муку, печаль.

Оставить красоты мне жаль.

Но всё же любовь покидаю.

Позволю я морю уснуть,

Волнам безмятежность вернуть.

И пьют прелесть моря глаза.

Прозрачно оно, как слеза.

Прозрачно оно, как слеза…

Afternoon In February (by Henry W. Longfellow)
The day is ending,

The night is descending;

The marsh is frozen,

The river dead.
Through clouds like ashes

The red sun flashes

On village windows

That glimmer red.
The snow recommences;

The buried fences

Mark no longer

The road o’er the plain.
Вечер февраля
День уже кончается,

Плавно опускается

Ночь. Всё леденеет,

И мертва река.
Словно пепел, льётся

Свет багряный солнца,

Отражаясь в окнах

Через облака.
И снежинки вдруг опять

Стали весело сверкать.

А упав на землю,

Стелятся ковром.

1   2   3   4